Изящество к лицу, а подлинность у Бога?
Терзаясь сей вопросом, себя разоблачу,
открою тихо дверь, отбросив тень с порога,
в ответ, я между строк слова заколочу,
На вымученные рифмы - осенние стихи,
под час, когда дорогой дальней услаждался,
без ностальгии и печали и прочей шелухи
с мельчающею Волгой я мысленно прощался.
Каким был город, что судьбой зовется,
на левом берегу пожизненных грехов,
где рыхлый оптимизм на блюде подается,
с надеждой ветренной бродячих сквозняков?
Он ржавый гвоздь, на брошенном заборе,
повесился под сточный скрип воды,
спешащий на степном рельефе и декоре
стать отблеском мерцающей звезды…
Я так хотел..., уклад унылый обмануть,
И не исчерпывать себя, чай жребий пал…
Креститься горным эхо, крыльями махнуть,
Чтоб пыльный гул дорог не насаждал...!?
The city of my fate
Grace becomes the face, but truth belongs to God—
tormented by that thought, I lay myself bare;
I’ll open softly the door I’ve long outlawed,
and nail my words between the lines somewhere.
For laboured rhymes — autumnal verse —
in hours when distant roads would please,
without regret, or sorrow’s curse,
I bid the shrinking Volga peace.
What sort of city dares call itself my fate,
on the left bank of life’s eternal sins,
where soggy optimism’s served on a plate,
with drafts of wandering hope within?
A rusted nail on an abandoned fence,
it hanged itself to the drain’s thin cry,
rushing through steppe and brittle sense,
to catch a fallen star’s reply.
I longed to cheat the dull routine,
to spare my soul from growing small;
to cross myself in mountain sheen,
and spread my wings above it all—
before the dusty hum of roads
became my only ritual call.
Translated by Geoff Fousert · отдельная страница